Их надежда – мои слезы.

Их глаза выражают надежду. Эту надежду не сравнишь с той, которой живет большинство людей. Это не ожидание завтра, не вера в лучшее, не желание жить. Их надежда светится другим светом – нежная палитра фиолетово-розовых оттенков. Такая надежда самая хрупкая и поэтому бесценная. Разбить ее равносильно тому, что растоптать только что распустившийся цветок. Их надежда – мои слезы. Когда две бусинки смотрят на тебя, внимательно изучая новые черты, я хочу улыбнуться и достать маленький лучик солнца этому чуду. В глазах отражается любопытство, интерес к загадке. Их взгляд не глубок – он открыт и наполнен надеждой. Им не нужно обещать высокооплачиваемую работу, гибкий график и шикарную жизнь. Им можно подарить плюшевого мишку, покружить на руках и понять, каково это быть счастливым в детстве. Когда смотрю в эти горящие глазки, хочу взять его маленькую ручку в свою, почувствовать цепкие пальчики и увидеть счастливую улыбку на его личике. Крепко сжимая в ладонях две маленькие ручки, даришь все тепло и нежность этому милому созданию. С ними не важно, кем ты стал в жизни – с ними можно быть феей, королевой или просто продавщицей мороженого. Они не поймут, почему я не могу перестать плакать, когда мне протягивают конфету. Их глаза хранят надежду на праздник: воздушные шарики, разноцветные колпаки, яркие ленточки, волшебники-люди. Им не надо рассказывать, почему сегодня день не удался, - им нужно улыбнуться, обнять и подарить капельку тепла и любви. Когда две бусинки вдруг начинают плакать, мои глаза тоже наполняются слезами: становиться жаль, что волшебники бывают только в сказках. В такие моменты жизни понимаешь, что нет ничего дороже счастливых детских глаз и их радостного смеха…

Ложка мороженого.

Я облизываю ложку и смотрю на пустую коробку от мороженого. Любить сладкое должно стать запретом для меня. Но это так же невозможно, как избавиться от его уз. Горячим шоколадом он облил мое сердце и теперь ждет, когда все это застынет. А я специально ем до дрожи холодное мороженое, помогая шоколаду превратиться в корочку. Только жар от сердечка такой сильный, что даже это не помогает.

Он забирает из моих рук ложку, пару мгновений смотрит на нее, а затем облизывает тоже. Мороженое было ванильным. С запахом чего-то весеннего и легкого. Он не любит ваниль. Но любит облизывать мои ложечки от мороженого. Я с наслаждением оставляю на его щеке липкий след от моих губ и забираюсь на подоконник. Он говорит, что это место одиноких людей. А я не одинока, значит, должна сидеть в мягком кресле. Я загадочно улыбаюсь и думаю, что подоконник мой. Нечаянно толкаю горшок с непонятным растением, которое с моего рождения цветет на этом окне. Он с жалостью смотрит на осколки, поднимает грустные глаза и тянет мне руку, как бы призывая сесть в то самое, его любимое кресло.

Я беру его за руку и веду в холл, где стоит огромный белый рояль. С моего рождения он занимает почетное место в нашей квартире. Но играет на нем только он. Его немного липкие пальцы незаметно передвигаются по клавишам, оставляя рядом со мной звуки. Я сажусь на пол, обхватываю руками колени и склоняю голову. Он играет, наблюдая за мной. Сознавая, что веду себя словно сумасшедшая, я резко встаю. И музыка замолкает. Он устало встает из-за рояля, закрывает его крышку и, не посмотрев даже на меня, уходит назад.

Я возвращаюсь в свое кресло с еще одной коробкой мороженого. Оно шоколадное. Может, схожий вкус поможет горячей гуще из кофе и различных компонентов быстрее застыть где-то внутри меня. Ложечкой, нежно и осторожно, отламывая очередной кусочек холодной сладости, я чувствую дрожь. Мелкая и раздражающая дрожь пронизывает мое тело словно разряд электрического тока. Он медленно забирает у меня ложку и снова облизывает ее. Я долго смотрю на его губы, которые еще один раз последними дотрагиваются до куска металла, так искусно переплавленного в столовый прибор. С безразличием целуя его в щеку, я смотрю на подоконник, где теперь уже нет того огромного горшка с огромным растением. Перехватывая мой взгляд, он набирает в ложечку немного мороженого и подносит к моим губам. Я ртом ощущаю холодок, исходящий от ложки, но есть больше не хочу. Внутри арктический мороз и нет ни капли тепла. Он роняет коробку – раздается грохот. Минуты две мы молчим, просто уставившись друг на друга. Я пытаюсь понять, замерз ли шоколад на моем сердце, но ощущаю лишь его биение.

Он снимает плюшевые тапочки (это я его попросила их надеть – один из капризов), садится на пол и начинает размазывать еще больше лужу тающего мороженого. Немного улыбнувшись, я забираюсь на подоконник. Это место не одиноких людей, а тех, кто слишком много мечтает. Так кажется мне. Но я ведь мечтать не умею, что же тянет меня к окну? Он находит чистую ложку и начинает осторожно набирать мороженое с самой вершины этой сладкой горки. Ему грустно, потому что он не знает, как заставить шоколад замерзнуть. Я хватаю стакан с водой, стоящий всегда на столе, и потихоньку лью себе на лицо. Охлаждая горячие чувства, я не отрываю глаз от него. Он ест мороженое, поднося третью ложку подряд ко рту. «Что есть настоящее рядом?» - думаю я и спрыгиваю на пол. На четвереньках ползу к нему, смотрю в глаза и улыбаюсь. Забираю из его рук ложечку и облизываю. Липкими губами он прикасается к моим губам.

…

Слишком.

Меня к нему не тянуло. И я о нем никогда не думала. Он ничем со мной не был связан. Но что-то зажгло во мне это странное желание не покидать его общества. Силой своего обаяния он вводил меня в ступор. И я просто немела. Одним своим взглядом он отбирал у меня речь и мою уверенность в себе. Я путалась в словах. Но что-то держало рядом.

Он не мог дать мне то, что необходимо мне в моем возрасте. Он не имел пока цели в жизни. У него были свои, еще пока слишком наивные мечты. Он не смог бы понять моей страсти. Он просто был слишком мал.

И головой я понимала, что это временное помешательство – вдруг его обаяние наделено особой силой притяжения, но уйти не могла. Да и не хотела все-таки. Он так крепко держал меня рядом, сам о том не думая, что моя бурная фантазия уже рисовала картинки нашей с ним случайной встречи.

…Он уходил, а больно мне не было. Просто я чувствовала, как разорвалась нить. Меня к нему не тянуло. И я о нем никогда не думала. Он ничем со мной не был связан.

...быть зрителем ее игры.

Она бежала изо всех сил, но все же сохраняя нормальное дыхание. Непослушные светлые волосы выбились из собранного пучка и теперь игриво развевались. Проиграть было не так страшно:  мастерство не уйдет с призом выигравшим. Но она в который раз подряд нуждалась в том, чтобы опередить соперника и доказать себе и окружающим, что у нее это получается. Только отсутствие поддержки команды заставляло ее руки обессилено опускаться. Борьба продолжалась. Она устало шла на другую сторону площадки, но в долю секунды оживала и, проделывая невероятные движения, одна вызывала оглушительные звуки аплодисментов. Получив очередной ответный удар противника, она продолжала бой. Пусть и не в свою уже пользу. Но она снова хватала мяч, стремительно мчалась к кольцу и легким движением направляла его в цель…

Мне казалось, что ее, уставшую не физически, а эмоционально, где-то ждет он. Тот, для кого она будет лучшей всегда. Тот, кто не обращает внимания на поражения. Он обнимет ее такую простую, в широкой майке и мальчишеских шортах, нежно погладит по голове и обязательно поцелует в макушку. Она стеснительно улыбнется и, посмотрев на счет, даст себе обещания выиграть. В другой борьбе…

Время… Оно имеет свойство идти против всех. Его нельзя остановить, нельзя ускорить. Когда хочешь, чтобы оно шло быстрее, ход его замедляется. Когда же ты стремишься словить каждую секунду, оно просто вытекает из рук, не позволяя даже заметить. … Такие парадоксы времени необычны. Время – единственное, что придумали люди и чему не нашли объяснения. А также время – единственная вещь, которую нужно ценить, потому что нет ничего того, что смогло бы иметь такую же силу, как оно. Его нужно уважать, чтобы оно шло с тобой в одну ногу. Его нужно любить и наслаждаться им, чтобы оно это чувствовало.

Я знаю его ровно год. Двенадцать месяцев с момента, когда я позволила этому человеку войти в мою жизнь. Это необъяснимо, потому что мне кажется, что мы знакомы вечность. И даже больше. Теперь испытываю странное ощущение того, что я просто не старалась сосчитать наше с ним время. Хотя тогда я часто думала о том, что наступит момент, когда я начну считать секунды до момента, когда поезд унесет меня за сотни километров. Глупо немного было не понимать, что время, проведенное с определенным человеком, тоже есть моя жизнь. Почему-то моя жизнь ассоциируется с тем одиноким временем, когда я была посвящена сама себе, своим мыслям. А время с близкими людьми ускользает от моего сознания. Словно это не моя жизнь, либо в ней была не я. Необъяснимо. Течение времени не имеет скорости, потому что время всегда выбирает ее само. Не спрашивая никого и ничего. Когда ты сидишь, бездумно уставившись в никуда, ты пытаешься понять, как быстро стрелка отсчитывает секунды. Получается, что слишком медленно. Совершенно не двигаясь, боясь ускорить бег часов, ты размышляешь о том, что когда ты один проще посчитать дни. Переносясь в мечты, неосознанно улыбаешься и понимаешь, что сейчас ты опаздываешь, потому что стрелка словно побежала быстрее. Необъяснимо и это. Время жгучее, потому что любит ранить. Ранить тех, кто умеет считать. А считать умеют одинокие и несчастные. Счастливые не стремятся угнаться за временем, оно просто идет с ними в одном темпе. Но стоит кому-то сменить скорость и отстать от своего счастья, и тут же сразу начинаешь учиться считать минуты, часы, дни, недели…  Начинаешь ждать. Не кого-то, не чего-то - ждать время. Его величество Время. Неосязаемое, оно всегда где-то далеко. А ты ждешь, когда снова сможешь встретить его на своем пути.

Одна секунда. Много ли это? Что можно успеть сделать за такое мгновение? Один шаг, один вдох, один взгляд, одна улыбка… Поэтому нужно идти, чтобы часы подстраивались под ваш такт, нужно дышать, чтобы время было частью вашей жизни, вашего дыхания, нужно смотреть, устремив взгляд туда, куда смотреть приятно, чтобы не было времени считать шаги и вдохи. Нужно всегда улыбаться жизни! И время будет лететь незаметно, но позволяя его ощущать.  

Его имя - Дождь.

Он ласков, нежен, трепетен со мною.

Мешает плакать, помогая жить.

И никогда не будет он тобою,

И им тебе уже не быть.

Слышать больно финальные слова,

Улыбаться трудно со слезами.

Его капли так холодны всегда,

Спасая меня бессонными ночами.

Вы не похожи, слишком даже.

Разные даны вам жизнью имена.

Мне он намного больше важен,

Чем возросшая стеклянная стена,

Разделившая меня с тобой надолго,

Испачкавшая белизну мечты моей.

Но ничего не нужно мне другого,

Лишь связаться нитью с ним сильней.

Он не такой, как ты, и прекращай играть,

Меняя имена и жизни облики свои.

Оставь нас с ним одних, чтобы мечтать

И становиться холодными, как ты.

Смотрю я на него пусть также - сквозь стекло,

Но чувствую сильнее: это все не ложь.

Разгорается огонь, во мне исчезнувший давно.

А на губах ласкаю его имя – Дождь…

Быть струной его гитары.

…Я хотела бы быть струной. Гитары. Самой тонкой струной изящного инструмента. Только Его гитары. Передо мной открылся бы простор до этого недоступных возможностей. Просто чувствовать его пальцы, ощущать силу, с которой он пытается воспроизвести мелодию. Насладиться его прикосновениями, такими легкими и осторожными, когда он бессмысленно перебирает струны. Сгорать от его настойчивого взгляда, вызванного желанием вылить эмоции в звуки. Но самое ценное – другое. Он берет гитару на колени, трепетно гладит ее рукой, что является причиной легкого воздушного потока, который определенно проходит сквозь шесть разных струн, одна из которых я. Задумчиво он резким движением проводит по всем ее металлическим нитям, прикасаясь последней ко мне. Так или иначе я особенна: мой звук самый высокий, самый непохожий на остальные и самый капризный. Он, зная это, любит испытывать именно меня, словно находясь в поисках одного важного тона. А я бы просто таяла от его мягких подушечек пальцев, которые на первый взгляд всегда кажутся такими грубыми. И догадываясь обо всем, я бы очень долго не заставляла себя звучать именно так, как хотел бы он. Просто каприз. Моя слабость. Со временем он бы начинал злиться, а я постепенно таяла. Сквозь нервные окончания, раздраженность которых отдавалась бы где-то через его пальцы, я смогла бы понять и найти тот долгожданный момент. Когда он на пике отрицательных эмоций, я, будучи струной, сделал бы то, ради чего он столько времени потратил на меня: долгожданная мелодия покорила бы свет.

Я смогла бы перестать капризничать только для того, чтобы еще раз ощутить его благодарно-нежные касания при переборе гитарных струн.